АкушерствоАнатомияАнестезиологияВакцинопрофилактикаВалеологияВетеринарияГигиенаЗаболеванияИммунологияКардиологияНеврологияНефрологияОнкологияОториноларингологияОфтальмологияПаразитологияПедиатрияПервая помощьПсихиатрияПульмонологияРеанимацияРевматологияСтоматологияТерапияТоксикологияТравматологияУрологияФармакологияФармацевтикаФизиотерапияФтизиатрияХирургияЭндокринологияЭпидемиология

VI. Тайник в пустыне

Прочитайте:
  1. Голос в пустыне

Он пристально смотрит вдоль кровати, по длине которой протянулась дорожка из простыни, а у изножия стоит Хана. Она обмыла его, а сейчас отламывает верхушку ампулы с морфием и поворачивается к нему, чтобы сделать очередной укол. Его кровать — как лодка, на которой он плывет. Морфий разливается по его телу и вызывает воспоминания о событиях и местах, словно географические карты, умещающие целый мир на плоском листе бумаги в двух измерениях.

* * *

Долгие вечера в Каире. Море ночного неба простирается над головой; ястребов выпускают с наступлением сумерек, и они устремляются дугой навстречу последнему свету пустыни в слаженном полете, будто бросаемые сеятелем зерна.

В 1936 году здесь можно было купить все — от собаки или птицы, которая возвращалась по одному звонкому свистку, до тех ужасных уздечек, которые надевались на мизинец женщины так, что она была привязана к вам на многолюдном рынке.

В северо-восточной части Каира была школа монахов, а за ней — базар Хан-эль-Халили.

Мы смотрели из окна на узкие улочки, на котов, которые лениво развалились на крышах из рифленого железа и тоже поглядывали вниз, на улицу и ларьки. И над всем этим была наша комната. Окна с видом на минарет, фелуки, котов, ужасный шум. Она рассказывала мне о садах своего детства. Когда Кэтрин не могла заснуть, она описывала мне сад своей матери, в подробностях, каждую клумбу, пруд, в котором водилась рыба и который замерзал в декабре, скрип решеток, увитых розами. Она брала мою руку за запястье, там, где сливаются вены, и подносила к впадинке у основания своей шеи.

* * *

Март 1937 года, Увейнат. Мэдокса раздражает разреженный воздух. Всего четыреста метров над уровнем моря, но и эта минимальная высота раздражает его. Для того чтобы посвятить себя пустыне, он оставил родную деревушку Марстон Магна в Сомерсете,[65] нарушил все традиции и привычки, поэтому имел право на близость к уровню моря, так же, как и на постоянную жару пустыни.

— Мэдокс, как называется впадинка у основания женской шеи? Спереди. Вот здесь. Есть у нее название? Эта впадинка размером с подушечку большого пальца?

Мэдокс какое-то мгновение смотрит на меня в ярком свете полудня.

— Веди себя серьезней, — бормочет он.

* * *

— Я расскажу тебе одну историю, — говорит Караваджо Хане. — Жил-был один венгр по имени Алмаши, который работал на немцев во время войны. Некоторое время он летал в Африканском корпусе, но считался более ценным кадром. В тридцатые годы он был одним из самых известных исследователей пустыни. Он знал каждый колодец и составил карту Песчаного Моря. Он знал о пустыне все. Он знал диалекты всех племен, живущих там. Тебе это никого не напоминает? В межвоенный период он почти все время находился в экспедициях за пределами Каира. Нужно было найти Зерзуру — затерянный оазис. Потом, когда началась эта война, он стал работать на немцев. В сорок первом он взялся водить тайных агентов через пустыню в Каир. К чему я это все говорю? А вот к чему: я думаю, что английский пациент — не англичанин.

— Да нет же, англичанин, иначе откуда воспоминания о тех цветочных клумбах в Глостершире?

— Вот именно. Это все отлично продуманная легенда. А помнишь, когда два дня назад мы обсуждали кличку для собаки? Помнишь?

— Да.

— Что он предложил?

— Он вел себя как-то странно тогда.

— Он вел себя странно, потому что я дал ему экстрадозу морфия. Помнишь, какие имена он называл? Восемь, не так ли? Пять из них были явно шутливыми, а вот три… Цицерон.[66] Зерзура. Далила.[67]

— Ну и что из этого?

— А то, что Цицероном звали одного из тайных агентов. Англичане раскрыли его. Двойной, потом тройной агент. Он улизнул. С Зерзурой мне разобраться посложнее.

— Я слышала о Зерзуре. Он рассказывал мне о ней. А еще он говорил что-то насчет садов.



— Но сейчас в основном о пустыне. А легенда с упоминанием английских садов звучит не очень убедительно. Он умирает. Я думаю, у нас наверху тот самый проводник тайных немецких агентов Алмаши.

Они сидят на старых плетеных корзинах для белья, глядя друг на друга. Караваджо пожимает плечами:

— Ей-богу, вполне возможно.

— А я думаю, он англичанин, — говорит она, втягивая щеки, как всегда делает, когда о чем-то размышляет про себя.

— Я знаю, что ты его любишь, но он не англичанин. В начале войны я работал на оси Каир — Триполи.[68] Тайный агент Роммеля[69] Ребекка…

— Что ты имеешь в виду, говоря «тайный агент Ребекка»?

— В сорок втором немцы забросили в Каир тайного агента по имени Эпплер, еще до битвы при Эль-Аламейне.[70] Он использовал книгу Дафны Дюморье «Ребекка» как шифр при передаче сообщений Роммелю о передвижении войск. И знаешь: книга стала бестселлером среди английских разведчиков. Даже я читал ее.

— Ты читал книгу?

— Спасибо. Человек, который провел Эпплера через пустыню в Каир по личному приказу Роммеля — от Триполи до самого Каира, — граф Ладислав Алмаши. Никто, кроме него, не мог знать этого пути. Между двумя войнами у Алмаши завелись друзья среди англичан. Великие исследователи. Но когда разразилась война, он стал работать на немцев. Роммель попросил его доставить Эпплера через пустыню в Каир, потому что планер или парашют — это было нереально. И он провел этого парня через пустыню и расстался с ним в дельте Нила.

— Откуда ты так хорошо знаешь об этом?

— У нас была база в Каире. Мы шли по их следу. Из Джиало он повел в пустыню группу из восьми человек пешим ходом — для начала, а потом они должны были выкопать грузовики из песчаных холмов. Он повел их к Увейнату и гранитному плато, туда, где была вода, а также пещеры для укрытия. Это примерно середина маршрута. В тридцатые годы он нашел там пещеры с наскальными рисунками. Но плато кишело союзниками, и он не мог использовать тамошние колодцы. Тогда эти «боши» опять отправились в пески. Они совершили налет на британские склады горючего, чтобы заполнить баки. В оазисе Харга они переоделись в английскую военную форму и повесили на машины номерные знаки британской армии. Когда их обнаружили с воздуха, они сумели скрыться в сухих руслах рек и просидели в этом лабиринте три дня, сгорая от жары в песке.

Им понадобилось три недели, чтобы добраться до Каира. Алмаши пожал Эпплеру руку и ушел. Вот здесь мы его потеряли. Он просто развернулся и ушел в пустыню один. Мы думали, что он снова обнаружит себя в Триполи, но ошиблись. С тех пор его никто не видел. Вскоре англичане взяли Эпплера и использовали код «Ребекки», чтобы снабжать Роммеля дезинформацией накануне Эль-Аламейна.

— Мне все еще не верится в это, Дэвид.

— Человека, который принимал участие в захвате Эпплера в Каире, звали Сэнсом.

— Далила.

— Вот именно.

— Может быть, он — Сэнсом?

— Я тоже сначала так думал. Тот был очень похож на Алмаши. Тоже фанат пустыни. Он провел детство в Леванте[71] и знал бедуинов. Но Алмаши в отличие от него умел водить самолет. Мы ведь говорим о человеке, который потерпел авиакатастрофу. Вот он, обгоревший до неузнаваемости, как-то попал в руки англичан в Пизе. Ну и что? Он вполне свободно говорит по-английски, чтобы избежать любопытства контрразведчиков. Алмаши ведь учился в школе в Англии. В Каире его называли английским шпионом.

Хана сидела на корзине, посматривая на Караваджо, и сказала:

— Мне кажется, не надо его мучить. Не имеет теперь значения, на какой он был стороне, разве не так?

Караваджо ответил:

— Мне бы хотелось с ним еще поговорить. Дать ему еще разок сверхдозу морфия, чтобы он разговорился. Нам обоим это необходимо. Ты понимаешь? Далила. Зерзура. Ты должна ввести ему усиленную дозу.

— Нет, Дэвид. Ты слишком… одержим. Я считаю, что совсем не важно, кто он. Война ведь уже закончилась.

— Тогда я сам сделаю это. Я приготовлю ему «Бромптонский коктейль». Морфий и алкоголь. Его изобрели в Бромптонской больнице в Лондоне для раковых больных. Не волнуйся, это не смертельно. Он быстро всасывается в организм. Я могу смешать его, а ты дашь ему выпить. А потом введешь ему еще морфий в вену.

Он сидел на корзине, глядя на девушку ясными глазами, с улыбкой на губах. За последнее время Караваджо стал одним из многочисленных специалистов по краже морфия. Прибыв на виллу, он сразу вынюхал, где хранятся медикаменты, и сейчас не мыслил себе жизни без маленьких ампул с морфием. Когда она впервые увидела эти ампулы, они показались ей очень странными, и она подумала, что они похожи на маленькие тюбики с зубной пастой для кукол. У Караваджо были всегда две-три ампулы в кармане, и он делал сам себе укол за уколом в течение дня. Однажды она наткнулась на него в одном из темных уголков виллы, где он согнулся и дрожал от передозировки. Его рвало, он смотрел на Хану и не узнавал ее. Она попыталась заговорить с ним, но он смотрел в пространство. Он нашел ее металлический стерилизатор. Бог знает, откуда у него взялась сила, чтобы открыть его.

Однажды, когда сапер порезал ладонь о железные ворота, Караваджо зубами откусил от ампулы стеклянный кончик, высосал морфий и прыснул изо рта на смуглую ладонь еще до того, как Кип догадался, что это. Кип оттолкнул его и сверкнул глазами в ярости.

— Не трогай его, Караваджо. Он мой пациент.

— Да ничего я ему не сделаю. Морфий и алкоголь еще и облегчат его боль.

 

(3 кубических сантиметра «Бромптонского коктейля», 3 часа дня.)

 

Караваджо вытягивает книгу из обгоревших рук.

— Когда вы потерпели авиакатастрофу в пустыне, откуда вы летели?

— Я вылетел из района плато Гильф-эль-Кебира. Мне нужно было забрать одного человека оттуда. В конце августа 1942 года.

— Во время войны? Но к тому времени все экспедиции уже покинули этот район.

— Да. Оставались только военные.

— Гильф-эль-Кебир?

— Да.

— Где это находится?

— Дайте мне книгу Киплинга… Вот здесь.

На фронтисписе романа «Ким» была карта с точечной линией, обозначающей путь мальчика и святого старца. Можно видеть часть Индии, заштрихованный темными полосками Афганистан и Кашмир в окружении гор.

Он проводит рукой вдоль реки Нуми до того места, где она впадает в море, на широте 23°30′. Продолжая движение на запад, указательный палец переползает со страницы на грудь и дотрагивается до ребра.

— Вот здесь. Гильф-эль-Кебир, к северу от Тропика Рака.[72] На египетско-ливийской границе.

— Что случилось в 1942 году?

— Я совершил путешествие в Каир и возвращался оттуда. Мне удавалось незаметно ускользнуть от врагов — по старым картам, находя довоенные запасы горючего и воды. Я ехал по направлению к Увейнату. Одному было намного легче. На расстоянии нескольких километров от Гильф-эль-Кебира под грузовиком что-то взорвалось, и меня выбросило из кабины. Инстинктивно я покатился по песку, чтобы сбить искры, если они попали на меня. В пустыне всегда боятся пожаров.

Грузовик от взрыва опрокинулся… Возможно, это была диверсия. Шпионов вербовали и среди бедуинов, а их караваны продолжали бороздить пустыню, перевозя из города в город не только пряности или специи, но и государственных советников. В те дни войны в любой момент среди бедуинов всегда можно было найти англичан или немцев.

Оставив грузовик, я пошел к Увейнату, где знал место… где был спрятан самолет.

— Подождите. Вы хотите сказать, что вы там спрятали самолет?

— Когда-то давно у Мэдокса был старый самолет. Хозяин облегчил его до предела, но все основные части оставались на своих местах, — единственным «излишеством» был фонарь, закрывающий кабину, что очень важно для полетов над пустыней. Когда мы бывали в экспедициях, он учил меня летать. Мы вдвоем ходили вокруг этого создания из веревок и планок и обсуждали, как оно будет лететь или менять направление на ветру.

Когда к нам прилетел Клифтон на своем почти новеньком «Руперте», старушку Мэдокса закрыли брезентом, закрепили колышками и оставили на приколе там, где она была, — в одном из укромных уголков между гранитными отрогами к северо-востоку от Увейната. Постепенно ее занесло песком, и никто из нас не думал, что мы увидим ее снова. Она стала еще одной жертвой пустыни. Через несколько месяцев, когда мы пролетали там, над северо-восточной долиной, мы не смогли различить даже никаких очертаний. К тому времени у нас уже был самолет Клифтона, на десять лет моложе.

— Итак, вы шли к спрятанному самолету…

— Да. Четверо суток. Я оставил человека в Каире и вернулся в пустыню. Везде шла война. Вдруг все разбились на «группы»: берманны отдельно, багнольды отдельно, Слатин-Паша сам по себе… Раньше они не раз спасали друг друга от смерти, а сейчас разделились на лагеря.

Я шел к Увейнату. Я пришел туда в полдень и влез в одну из пещер на плато. Над колодцем под названием Айн-Дуа.

* * *

— Караваджо считает, будто знает, кто вы, — сказала Хана.

Пациент ничего не ответил.

— Он говорит, что вы не англичанин. Он работал на английскую разведку в окрестностях Каира и немного в Италии. Пока его не схватили. Моя семья знала Караваджо еще до войны. Он был вором. Он верил в «перемещение вещей». Знаете, среди воров бывают коллекционеры, как среди исследователей (но таких вы презираете), как среди мужчин, коллекционирующих свои любовные победы, — так и среди женщин. Но Караваджо не такой. Он был слишком любознательным и щедрым, чтобы преуспеть в своей профессии. Половина из тех вещей, которые он крал, не доходила до дома. Он думает, что вы не англичанин.

Она наблюдает, как спокойно он слушает то, что она говорит; кажется, будто и не слушает вовсе. Опять где-то путешествует. Точно так же, как Дюк Эллингтон[73] погружен в свои мысли, когда играет «Одиночество».

Она замолчала.

Он дошел до мелкого колодца под названием Айн-Дуа. Сняв с себя всю одежду, он намочил ее в колодце, потом сам окунулся туда с головой. Четверо суток путешествия по пустыне измучили его. Развесив одежду на скалах, он полез дальше, по валунам, оставляя за спиной пустыню, которая тогда, в 1942 году, была ареной сражений, и обнаженным вошел в темноту пещеры.

Его окружали знакомые наскальные рисунки, которые он нашел несколько лет назад. Жирафы. Домашние животные. Мужчина в нарядном головном уборе с поднятыми руками. Несколько фигур, по позам которых можно безошибочно определить пловцов. Берманн был прав, когда утверждал, что на этом месте плескалось древнее озеро.

Он прошел дальше в холодную темноту, в Пещеру Пловцов, где оставил ее. Она все еще была там. Она отползла в угол, плотно закутавшись в парашютный шелк. Он обещал ей вернуться. Он тоже предпочел бы умереть в пещере, в ее уединении, в окружении пловцов, застывших в наскальных рисунках. Берманн как-то говорил ему, что в азиатских садах можно смотреть на скалу, и будет казаться, что это вода, а если ты смотришь на неподвижную поверхность озера, то она покажется твердой, словно скала. Кэтрин выросла среди садов, дыша их влажными тенями, для нее были привычными понятия «решетка, увитая зеленью» или «корабельная роща». Ее страсть к пустыне была временной. Она полюбила ее неприступность из-за него, ибо хотела понять, почему ему так хорошо в уединении среди раскаленных песков. Она всегда любила дождь, ванну в клубах пара, влагу, медленно обволакивающую ее, ей нравилось наполовину высунуться из окна в ту ночь в Каире, пропитаться дождем, а потом, не вытираясь, одеться, чтобы все еще чувствовать на себе эту влагу. Точно так же она любила семейные традиции, учтивые церемонии и классические стихи. Ей была ненавистна мысль умереть здесь вот так, незаметно. Нить, которая связывала ее с предками, была осязаема, в то время как он стер из памяти и свой путь к настоящему, и откуда он ведет. И он удивлялся, как она могла полюбить его, несмотря на все его отрицательные качества и полную безымянность.

Она лежала на спине, в позе, типичной для захоронений в средние века.

Я подошел к ней, обнаженный, совсем как тогда, в нашей комнате в Южном Каире, я хотел раздеть ее, я хотел любить ее.

Что ужасного в том, что я делал? Разве ты не прощаешь все тем, кого любишь? Ты прощаешь эгоизм, желание, обман до тех пор, пока ты — причина, мотив, цель… Ты можешь заниматься любовью с женщиной, у которой сломана рука или у которой лихорадка. Она высасывала кровь из моей раны на руке, а я делал то же, когда у нее была менструация. Есть слова в европейских языках, которые не так-то просто перевести на другие без потерь, например фелхомалия. Оно похоже на могильный сумрак, потому что означает близость между мертвыми и живыми.[74]

Я взял ее на руки, нарушив ее сон и тонкий саван из парашютного шелка.

Я вынес ее на солнце. Оделся. Моя одежда высохла и стала ломкой от жары.

Я снова взял ее на руки. Сделал для нее сиденье из своих рук. Когда мы вышли на песок, я повернул ее так, что она смотрела назад, через мое плечо. Она была очень легкой. Я помню, как носил ее на руках по комнате, а она оплеталась вокруг меня и была похожа на веер, принявший человеческое обличье, — руки расставлены в стороны, пальцы раскрыты, как у морской звезды.

Так мы шли к северо-восточной долине, где был спрятан самолет. Я знал дорогу без карты. У меня на спине громоздилась канистра с горючим, которую я взял с собой и нес весь путь от опрокинувшегося грузовика. Потому что три года назад без горючего мы оказались бессильны…

* * *

— А что случилось три года назад?

— Она была ранена. В 1939 году. Ее муж погиб при крушении самолета. Он планировал совершить самоубийство, прихватив с собой на тот свет и нас обоих. В то время мы уже не были любовниками. Думаю, слухи о нашей связи каким-то образом дошли до него.

— Она была сильно ранена, и вы не могли взять ее с собой?

— Да. Единственной возможностью спасти ее было оставить ее там и пойти одному за помощью.

* * *

В пещере, после всех этих месяцев разлуки, одиночества и гнева, они опять были вместе, опять разговаривали на языке любви, отметая границы, которые сами воздвигли между собой, повинуясь законам общества, в которые ни один из них не верил.

Тогда в ботаническом саду она ударилась виском о столбик ворот в порыве решительности и ярости. Она была слишком горда, чтобы быть тайной любовницей. В ее мире не предусматривалось места для лжи. Он повернулся и покачал пальцем:

— Я еще не скучаю по тебе.

— Будешь.

За время их разлуки он ожесточился и стал независимым. Он избегал ее общества. Не выносил ее спокойного вида, когда она смотрела на него. Звонил им, разговаривал по телефону с ее мужем и слышал в трубке ее отдаленный смех. В ней было то особое очарование, которое привлекало многих. За это он тоже ее любил. Но теперь он уже ничему не доверял.

Он заподозрил, что у нее появился другой любовник. Каждый ее жест казался ему обещанием. Однажды в холле она схватила Раунделла за лацканы пиджака и потрясла его, со смехом говоря что-то при этом, а тот пробормотал что-то в ответ. Он следил за ними в течение двух дней, чтобы убедиться, что между ними ничего нет. Он больше не верил в ее последние ласки и нежности. Он допускал только два варианта: или она с ним, или нет. Она была не с ним. Если она передавала ему бокал с напитком, он не принимал его. Если за обедом она показывала на вазу, в которой плавала лилия из Нила, он демонстративно отворачивался. У нее появились новые хорошие друзья, в круг которых не входили ее муж и он. И он мог объяснить, почему, ибо хорошо знал человеческую природу: если женщина расстается с любовником, она почти никогда не бывает снова так же близка с мужем.

Он купил тонкую папиросную бумагу и вклеил несколько страниц в «Истории», туда, где были описания войн, которые его совсем не интересовали. Он записал все аргументы, которые она могла иметь против него, пытаясь быть объективным, посмотреть на себя со стороны, увидеть себя ее глазами.

* * *

В конце августа, как раз перед войной, он отправился в последний раз на плато Гильф-эль-Кебир, чтобы свернуть базовый лагерь. Ее муж должен был забрать его. Мужчина, которого они оба любили — до того, как полюбили друг друга.

Клифтон прилетел в Увейнат вовремя, точно в назначенный день. Шум его самолета нарушил покой затерянного оазиса. Он летел так низко, что воздушной волной срывало листья с акаций. «Мотылек» скользил над впадинами и выемками местности, а он стоял на вершине огромного камня, обозначенного синим брезентом. Затем самолет устремился к земле, направляясь прямо на него, и упал, врезавшись носом в песок метрах в пятидесяти от камня. Из-под шасси выбивалась голубая полоска дыма. Огня не было.

Видно, ее муж обезумел. Решил покончить сразу со всем треугольником. Убить себя. Убить ее. И убить его — либо подмяв его (если удастся) обломками самолета, либо тем, что теперь не было выхода из пустыни.

Но она не умерла. Он вытащил ее из самолета, из его мертвой хватки, из последних объятий законного супруга.

* * *

— Почему ты так ненавидел меня? — шепчет она ему в Пещере Пловцов, превозмогая боль от ранений. У нее сломано запястье, раздроблены ребра. — Ты вел себя безобразно. Как раз тогда Джеффри и начал подозревать тебя. Я до сих пор ненавижу это в тебе — уходить от реальной жизни в пустыню или бары.

— Ты же оставила меня в парке Гроппи.

— Потому что ты не хотел меня.

— Потому что ты сказала, что это убьет твоего мужа. Ведь вот, так и случилось.

— Сначала ты убил меня, ты убил во мне все. Поцелуй меня, пожалуйста. Хватит защищаться. Поцелуй меня и назови меня по имени.

Их тела встретились, вместе с их запахами, в безумном желании забраться под эту тонкую оболочку плоти языком или зубами, как будто они могли там ухватиться за характер, за норов и во время слияния выдернуть его прочь из души партнера раз и навсегда.

Сейчас ее руки не посыпаны тальком, а бедра не смочены розовой водой.

— Ты думаешь, что ты борец с предрассудками, но это не так. Ты просто отступаешь от того, что не можешь иметь, или находишь замену. Если тебе что-то не удается, ты отворачиваешься и переключаешься на другое занятие. Ты неисправим. Сколько женщин у тебя было? Я ушла от тебя, ибо поняла, что не смогу тебя изменить. Иногда ты стоял в комнате такой тихий, такой спокойный и молчал, как будто самым большим предательством по отношению к себе было приоткрыть еще один лучик, еще один уголочек своего характера.

Мы разговаривали в Пещере Пловцов. Мы были на расстоянии всего двух градусов широты от Куфры, которая могла дать нам безопасность.

Он замолкает и протягивает руку. Караваджо кладет в темную ладонь таблетку морфия, и она исчезает во рту пациента.

* * *

Я пересек пересохшее озеро и пошел к оазису Куфра, сгорая днем от жары, а ночью замерзая от холода. Геродота я оставил с ней, в пещере. А через три года, в сорок втором, я нес ее тело на руках, словно доспехи рыцаря, к спрятанному самолету.

* * *

В пустыне средства к выживанию спрятаны под землей — пещеры троглодитов, вода, которая прячется в растении, оружие, самолет. На долготе 25, широте 23 я начал копать, разгребая брезент, и постепенно из песка появился самолет Мэдокса. Это происходило ночью, но даже в холоде я покрывался потом. Я взял керосиновый фонарь, поднес его к ней и присел рядом. Двое любовников в пустыне — под звездным или лунным светом, я уже не помню. Где-то далеко была война.

Самолет постепенно вырастал из песка. У меня не было еды, и я обессилел. Брезент был таким тяжелым, что я не мог его выкопать и просто разрезал его.

Утром, поспав часа два, я взял ее на руки и посадил в кабину. Я завел мотор, и тот огласил пустыню своим рокотом. Мы тронулись, а затем заскользили в небо. С опозданием в три года.

* * *

Он молчит. Глаза смотрят в одну точку.

Он теперь видит самолет. Медленно, с усилием машина отрывается от земли, мотор пропускает обороты, как иголка стежки. После стольких дней молчания трудно терпеть этот шум. Из ее блузки вылезла ветка акации. Сухая веточка. Сухие косточки. Он смотрит вниз и видит, что горючее намочило его колени. Как высоко он над землей? Как низко он в небе?

Шасси едва не задевает верхушку пальмы, он направляет самолет вверх, горючее разливается по сиденью, ее тело соскальзывает. Искра от короткого замыкания попадает на ветку на ее колене, и та загорается. Он перетаскивает любимую обратно на сиденье рядом с собой. Потом толкает обеими руками фонарь кабины, но тот никак не поддается. Начинает бить его, наконец разбивает, и горючее и огонь расплываются вокруг. Как низко он в небе? Она съеживается — прутики акации, листья, ветви, которые когда-то были руками, обвивавшими его. Она медленно исчезает. Он чувствует на языке вкус морфия. В темных озерах его глаз отражается Караваджо. Он болтается вверх и вниз, как ведро в колодце. Он чувствует, что его лицо в крови. Он летит на прогнившем от старости самолете, брезентовая обшивка крыльев распарывается на ветру. Они — мертвецы. Как далеко была та пальма? И как давно это было? Он пытается вытащить ноги из разлитого огня, но они тяжелые. Он никак не может вылезти. Он вдруг состарился. Он устал жить без нее. Он не может забыться в ее объятиях и доверить ей охранять его сон. У него никого не осталось. Он измучен не пустыней, а одиночеством. Уже нет Мэдокса. Женщина, которую он любил, превратилась в листья и ветви, а сквозь разбитое стекло фонаря в кабину заглядывает зияющая пасть неба пустыни.

Он проскальзывает в ремни пропитанного бензином парашюта и вываливается вниз, но ветер резко швыряет его тело назад. Потом ноги чувствуют удивительную свободу, и он висит в воздухе, яркий, как ангел, не зная, почему, пока не понимает, что горит.

* * *

Хана слышит голоса в комнате английского пациента и останавливается в коридоре, прислушиваясь.

— Ну, как?

— Отлично!

— А теперь я попробую.

— А, великолепно!

— Это самое чудесное из изобретений. — Отличная находка, молодой человек.

* * *

Войдя, она видит, что английский пациент и Кип передают друг другу банку сгущенки. Англичанин подносит банку ко рту и высасывает густую жидкость. Его лицо сияет, а Кип кажется раздраженным, когда сгущенка не у него. Кип, взглянув на Хану, наклоняется над его постелью, щелкая пальцами пару раз, забирая, наконец, банку из обгоревших рук.

— Мы обнаружили еще одну черту, которая нас сближает. Мы, оказывается, оба любим сгущенку. Я всегда брал ее с собой в моих путешествиях по Египту, он — в Индии.

— Вы когда-нибудь пробовали бутерброды со сгущенкой? — спрашивает сапер. Хана переводит взгляд с одного на другого. Кип заглядывает внутрь банки.

— Я принесу еще одну, — говорит он и исчезает.

Хана смотрит на пациента.

— Мы с Кипом, как незаконнорожденные, — родились в одной стране, а местом жительства выбрали другую. Всю жизнь пытаемся либо вернуться обратно, либо уехать из своей страны насовсем. Хотя Кип этого сейчас не понимает. Вот поэтому мы так хорошо ладим.

В кухне Кип пробивает пару дырок в свежей банке со сгущенкой своим ножом, который, как ему кажется, будет теперь использоваться только в мирных целях, и бежит по лестнице в комнату англичанина.

— Вы, наверное, выросли не в Англии, а где-то еще, — говорит он. — Англичане так не пьют сгущенку.

— Вы забываете, молодой человек, что я провел несколько лет в пустыне. И всему научился там. Все, что было у меня важного в жизни, произошло там, в пустыне.

Он улыбается Хане.

— Один кормит меня морфием, другой — сгущенкой. Мы можем разработать сбалансированную диету! — Он поворачивается к Кипу. — Как долго вы занимаетесь разминированием?

— Пять лет. Сначала нас обучали в Лондоне, потом наше саперное подразделение обезвреживало неразорвавшиеся бомбы. Потом я оказался в Италии.

— А кто вас обучал?

— Один англичанин в Вулвиче. Его считали странным.

— Такие учителя — самые лучшие. Это не лорд ли Суффолк? Кстати, а мисс Морден там тоже была?

— Да.

Они разговаривают между собой, забыв, что Хана тоже находится здесь. Но ей хочется услышать что-нибудь о его учителе. Как он опишет его?

— Кип, а какой он был?

— Он занимался научными исследованиями. Он был руководителем экспериментального подразделения. С ним всегда были мисс Морден, его секретарша, и мистер Фред Хартс, его шофер. Мисс Морден записывала все, что он говорил, когда обезвреживал бомбу, а мистер Хартс подавал нужные инструменты. Он был великолепным человеком. Их называли «святой троицей», они никогда не расставались, так и погибли вместе. В одна тысяча девятьсот сорок первом году. В Эрите.

* * *

Она смотрит на сапера, который стоит, прислонившись к стене, одной ногой подпирая ее. На лице не отражаются ни печаль, ни какие-либо иные чувства.

Ей это хорошо знакомо. Некоторые раненые умирали у нее на руках. Она помнит, как в Анжиари она поднимала еще живых солдат, которые были уже изъедены червями. В Кортоне она давала последнюю сигарету молодому парнишке, у которого оторвало руки. И нельзя было расслабляться. Она продолжала делать свое дело, а все свои чувства спрятала глубоко. И очень легко было сойти с ума, став служанками войны, одетыми в желто-кремовые халаты с костяными пуговицами.

Она смотрит на Кипа, упершегося затылком в стену, и понимает, почему его лицо ничего не выражает. Ей это хорошо знакомо.


Дата добавления: 2015-02-06 | Просмотры: 472 | Нарушение авторских прав



1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 |



При использовании материала ссылка на сайт medlec.org обязательна! (0.02 сек.)