АкушерствоАнатомияАнестезиологияВакцинопрофилактикаВалеологияВетеринарияГигиенаЗаболеванияИммунологияКардиологияНеврологияНефрологияОнкологияОториноларингологияОфтальмологияПаразитологияПедиатрияПервая помощьПсихиатрияПульмонологияРеанимацияРевматологияСтоматологияТерапияТоксикологияТравматологияУрологияФармакологияФармацевтикаФизиотерапияФтизиатрияХирургияЭндокринологияЭпидемиология

МИНИСТЕРСТВО ЗДРАВООХРАНЕНИЯ УКРАИНЫ 2 страница

Прочитайте:
  1. A. дисфагия 1 страница
  2. A. дисфагия 1 страница
  3. A. дисфагия 2 страница
  4. A. дисфагия 2 страница
  5. A. дисфагия 3 страница
  6. A. дисфагия 3 страница
  7. A. дисфагия 4 страница
  8. A. дисфагия 4 страница
  9. A. дисфагия 5 страница
  10. A. дисфагия 5 страница

«Мой врач изводит меня, – гласил заключительный отрывок, – он убивает меня. Нужно что-то предпринять. Он никудышный врач, раз позволил мне заболеть. Я должен как-то от него избавиться…»

Конвей аккуратно положил листок поверх стопки, вздохнул и приготовился принять позицию, более располагающую к творческому мышлению, то есть, закинул ноги на стол и извернулся так, что его голова легла на сиденье кресла.

«Сущий бред», – подумал он.

Составные элементы загадки – по крайней мере большинство из них, были налицо, и требовалось только собрать их воедино. Состояние пациента в госпитале опасений не внушало, но в иных условиях, несомненно, привело бы к его гибели. Рассказ двух иан о расе богоподобных, жадных до власти, но в целом благорасположенных существ и об их товарищах совершенно другого вида, которые всегда сопутствуют им и живут вместе с ними. Эти спутники меняются, потому что они, в отличие от ЭПЛХ, стареют и умирают.

Лабораторные отчёты: первый, письменный, который он получил перед обедом, и второй, устный, услышанный от заведующего отделением патологии, диагноста-ФГЛИ Торннастора. По мнению Торннастора, ЭПЛХ нельзя назвать бессмертным в строгом смысле слова, а мнение диагноста лишь немногим отличалось от неоспоримого факта. Однако, хотя теория о бессмертии ЭПЛХ была отвергнута, тесты показали, что его организм регулярно проходил омоложение.

К тому же было ещё эмоциональное излучение, которое Приликла улавливал до и в ходе неудачной попытки вылечить эпителиому. Приликла утверждал, что пациент излучает страх, беспомощность и смятение. Но, получив второй укол лекарства, ЭПЛХ впал в бешенство, а сила его мысленного излучения была такова, что оно, по словам Приликлы, едва не выжгло мозги маленького эмпата. Разъединить этот «залп» на отдельные эмоции Приликла не смог в основном потому, что его сознание было настроено на прежний, более миролюбивый уровень излучения, однако он согласился с предложением о наличии у пациента нестабильности шизоидного типа.

Конвей вжался в кресло, зажмурил глаза и позволил составным элементам загадки скользнуть на свои места.

Все началось на планете, где ЭПЛХ были доминирующей формой жизни. С течением времени у них развилась цивилизация, которая существенно продвинула медицинскую науку и открыла дорогу в космос. Продолжительность их существования увеличилась настолько, что сравнительно недолговечные существа вроде иан стали воспринимать их как бессмертных. Вполне извинительное заблуждение. Однако ЭПЛХ пришлось заплатить высокую цену: первым, должно быть, пропало стремление к воспроизводству рода, естественное желание смертных индивидов обессмертить свою расу. Затем распалась цивилизация как таковая, оставив после себя кучку межзвездных бродяг-индивидуалистов. А в итоге, когда миновала угроза чисто физического вырождения, наступил черед зашивания сознания.

«Бедные полубоги», – подумай Конвей.

Они избегали друг друга потому, что устали от однообразия.

Представьте себе: из века в век видеть те же фигуры с теми же ужимками и повадками! Они ставили перед собой столь внушительные по масштабам социологические задачи – подтягивание отсталых или заплутавших в своем развитии планетарных культур и прочая филантропия, – ибо обладали исключительными умственными способностями, имели в достатке времени, вынуждены были непрерывно сражаться со скукой и – главное – были, вероятно, весьма и весьма приличными ребятами. А из-за того, что частью цены за долголетие был постоянно растущий страх перед смертью, они обзавелись личными врачами, которое были всегда при них и, вне всякого сомнения, являлись для ЭПЛХ медицинскими светилами.

Но Конвей никак не мог понять того, почему ЭПЛХ так странно реагировал на попытки вылечить его. Впрочем, рано или поздно это наверняка выяснится. Что ж, теперь он знает, как ему поступить.



Торннастор заявил, что на любую болезнь найдется свое лекарство, но Конвей был не согласен с диагностом и намеревался применить хирургию – и применил бы ее, если бы не отвлекался на домыслы насчет того, кто его пациент, что он и откуда. И его не должно было тревожить ни то, что он имеет дело с полубогом-убийцей, ни остальные особенности этого случая.

Конвей вздохнул и поставил ноги на пол. Ему было так хорошо, что он решил поскорее лечь в постель из боязни заснуть прямо в кресле.

На следующее утро, сразу после завтрака, Конвей принялся готовиться к операции. Он распорядился перевезти в операционную необходимое оборудование, дал четкие указания относительно стерилизации – пациент уже сожрал одного врача за то, что тот довел его кожу до нынешнего состояния, и может проглотить кого-нибудь еще, разобидевшись на несоблюдение асептических процедур, – и попросил, чтобы ему помогал хирург-тралтан. За полчаса до начала операции он позвонил О'Маре.

Главный психолог выслушал Конвея, не перебивая, а потом проговорил:

– Конвей, вы соображаете, какими могут быть последствия, если эта тварь вырвется на волю? По вашим словам, она вот-вот спятит, если уже не спятила. Сейчас она без сознания, но из того, что вы мне рассказали, можно вывести, что ей ничего не стоит слопать нас всех – в прямом и переносном смысле. По правде говоря, меня очень беспокоит, что будет, когда она очнется.

На памяти Конвея О'Мара впервые признавался в своем беспокойстве.

Впрочем, если доверять слухам, несколько лет назад, когда в госпиталь врезался угнанный звездолет и шестнадцать уровней превратились в подобие ада, майор тоже выказал озабоченность…

– Я, стараясь не думать об этом, – отозвался Конвей, – предпочитая не отвлекаться.

О'Мара шумно втянул в себя воздух и медленно выдохнул его через нос, – такая манера стоила двадцати язвительных фраз.

– Кто-то должен думать о подобных вещах, доктор, – произнес он холодно. – Надеюсь, вы не возражаете против моего присутствия на операции?

На столь вежливый, но все-таки приказ не могло быть иного ответа кроме как:

– Так точно, сэр.

Когда они вдвоем появились в палате, «ложе» пациента было уже поднято на удобную для операции высоту, а самого ЭПЛХ надежно стягивали ремни.

Тралтан занял свое место у записывающего и анестезирующего оборудования.

Одним глазом он глядел на пациента, другим – на оборудование, а двумя оставшимися – на Приликлу. Участниками его стали двое хлородышащих ПВСЖ, поэтому интерес ассистента Конвея мог быть исключительно академическим, но обсуждение шло весьма живо. Завидев О'Мару, тралтан немедленно умолк, и Конвей дал знак начинать.

Наблюдая за тем, как пациента подвергают анестезии, Конвей размышлял о природе тралтанов. Некоторые из них являлись, по сути, не одним существом, а двумя, этакой комбинацией ФГЛИ и ОТСБ. Громоздкий, слоноподобный тралтан исполнял роль скакуна, а крошечный, едва ли разумный симбиот – наездника. На первый взгляд ОТСБ представлялся мохнатым мячиком с длинным хвостом, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что этот хвост состоит из множества манипуляторов, большинство которых снабжено органами визуального восприятия. Благодаря тесной связи между тралтаном и его симбиозом пары ФГЛИ-ОТСБ были лучшими хирургами в галактике. Далеко не все тралтаны соглашались на симбиоз, но медики-ФГЛИ носили ОТСБ на себе как эмблему принадлежности к штату госпиталя.

Внезапно ОТСБ перебежал по спине тралтана на его голову и пристроился между стебельчатыми глазами, свесив хвост по направлению к пациенту. Это означало, что ФГЛИ весь внимание.

– Операция коснется только кожи, – проговорил Конвей. Теперь каждое его слово фиксировалось звукозаписывающим оборудованием. – Как вы видите, кожа выглядит омертвелой и высохшей. Во время взятия начальных образцов никаких трудностей не возникло, но далее кожа не желала отставать – по причине крохотного корня длиной около четверти дюйма, невидимого невооруженным глазом. По крайней мере моим невооруженным глазом. Ясно, что болезнь вступает в новую фазу, распространяется вглубь, поэтому чем скорее мы приступим к операции, тем лучше.

Он продиктовал номера лабораторных отчётов, свои собственные предварительные замечания и продолжил:

– Поскольку пациент по не установленным пока причинам не реагирует на медикаменты, я предлагаю удалить поврежденную ткань, очистить зараженный участок и нарастить искусственную кожу. Извлечение подкожных корней возлагается на руководство тралтаном ОТСБ. Операция будет несложной, но займет достаточно времени, ибо поражен большой участок…

– Прошу прощения, – перебил Приликла, – пациент по-прежнему находится в сознании.

Между тралтаном и маленьким эмпатом разгорелся спор, вежливость в котором соблюдал лишь Приликла. Он утверждал, что ЭПЛХ о чем-то думает и излучает эмоции, а тралтан твердил, что ввел столько анестетика, что пациент просто обязан отключиться как минимум на ближайшие шесть часов.

Спорившие, похоже, совсем было собрались перейти на личности, а потому Конвей счел за лучшее вмешаться в перебранку.

– Мы с этим уже сталкивались, – сказал он. – Физически пациент пребывал в бессознательном состоянии с момента своего прибытия в госпиталь, не считая пары-тройки минут вчера, однако Приликла определил наличие исходящего от него под наркозом. Объяснений у меня нет, для того, чтобы они появились, необходимо, пожалуй, хирургическое исследование мозга ЭПЛХ, чего мы себе позволить пока не можем. Но важно то, что пациент не способен двигаться и ощущать боль. Поэтому мы начинаем. – Повернувшись к Приликле, он добавил:

– Продолжайте прислушиваться – так, на всякий случай…

 

 

Минут двадцать никто не подавал голоса, хотя операция вовсе не требовала исключительной сосредоточенности. Она напоминала прополку огорода: все, что росло, относилось к сорнякам и подлежало безжалостному выдиранию. Конвей надрезал кожу ЭПЛХ, тонкие щупальца ОТСБ проникали под нее, хватались за корни и выдергивали их, и так раз за разом. Конвею подумалось, что он проводит саму скучную за всю свою карьеру операцию.

– Я чувствую нарастание тревоги, – сообщил Приликла, – она становится всепоглощающей.

Конвей фыркнул. Иной реакции у него не нашлось.

Пять минут спустя тралтан произнес:

– Доктор, мы достигли участка, где корни сидят гораздо глубже.

Конвей отозвался через две минуты:

– Но я вижу их! На какой они глубине?

– Четыре дюйма, – ответил тралтан, – и удлиняются на глазах.

– Невозможно! – воскликнул Конвей. – Что ж, попробуем в другом месте.

На лбу его выступили капли пота. Хрупкое тельце Приликлы задрожало, но отнюдь не от мыслей пациента. Его перебивало эмоциональное излучение Конвея, которое вряд ли кому показалось бы приятным: на трек новых местах результат был тем же. Корни, выраставшие из кусочков кожи ЭПЛХ, явно норовили забраться поглубже в плоть.

– Хватит, – хрипло проговорил Конвей.

Какое-то время все молчали. Приликла трясся так, словно по палате гулял буйный ветер. Тралтан возился с оборудованием, устремив взгляд на один из регуляторов. О'Мара пристально разглядывал Конвея, будто прикидывая, виноват тот в случившемся или нет. Впрочем, в его серых глазах читалось и сочувствие – он мог понять состояние хирурга.

– Что произошло, доктор? – спросил майор.

Конвей раздраженно помотал головой.

– Не знаю, вчера пациент не реагировал на лекарства, сегодня он не принимает хирургии. Должно быть, он попросту спятил! Наша попытка помочь ему увенчалась тем, что корни принялись расти в длину со скоростью, при которой за пару минут доберутся до жизненно важных органов, а вам известно, к чему это может привести…

– Беспокойство пациента стихает, – доложил Приликла, – однако он все ещё о чем-то думает.

– Я заметил одну особенность, – сказал тралтан. – У моего симбиота чрезвычайно острое зрение, и он передал мне, что щупальца, или корни, больной кожи как будто приросли с обоих концов, так что нельзя определить, то ли кожа цепляется за плоть, то ли плоть держится за кожу.

Конвей покачал головой. Похоже, случай представляет собой нагромождение противоречий и несообразностей. Во-первых, до сих пор никому не удавалось сопротивляться действию лекарства, способного исцелить за какие-нибудь полчаса самого тяжелого пациента. И разве не естественно было ожидать, что существо с поврежденной кожей постарается сбросить её и заменить новой? Однако и тут все вышло наоборот. Нет, это невозможно, невозможно!

А ведь поначалу всё виделось в розовых тонах, и Конвея больше заботило не состояние пациента, а его происхождение. Должно быть, он что-то упустил, дал маху, и из-за его ошибки ЭПЛХ, может статься, не заживется на белом свете. Наверно, он поставил не тот диагноз, потому что был чересчур уверен в себе, слишком – преступно – небрежен.

Терять пациента всегда больно, к тому же, в госпитале подобное случалось крайне редко. Вдобавок, потерять того, чье состояние в любой клинике цивилизованного пространства сочли бы легко излечимым… Конвей замысловато выругался, но не успокоился, ибо не сумел подыскать для себя подходящих эпитетов.

– Не переживай так, сынок, – по-отечески посоветовал О'Мара, кладя ладонь на плечо Конвею. Несмотря на нахлынувшее отчаяние, тот нашел в себе силы удивиться. Он привык видеть в главном психологе вечно недовольного тирана с зычным голосом, привык к тому, что майор, когда к нему обращались за помощью, ограничивался тем, что посиживал в кресле, отпуская саркастические замечания, а утопающему приходилось самому выкарабкиваться на сушу. Должно быть, подумалось Конвею, дело и впрямь плохо, раз О'Мара неожиданно подобрел. Значит, перед ним, Конвеем, встала проблема, которую он не способен разрешить самостоятельно. Однако в выражении лица О'Мары было нечто такое, что заставляло предполагать, будто майор доволен тем, как развиваются события. Не то, чтобы Конвей считал О'Мару жестоким – ему прекрасно было известно, что на его месте майор предпринял бы всё возможное, чтобы спасти пациента, и чувствовал бы себя теперь ничуть не лучше. Но как главный психолог он не мог не волноваться при мысли о побеге из палаты существа, наделенного, по-видимому, непознанным могуществом и, судя по всему, умственно неуравновешенного. И потом, он, вероятно, догадывался, что рядом с живым и здоровым ЭПЛХ будет выглядеть сущим мальчишкой, который и в школу-то ещё не ходил…

– Давайте подумаем вместе, – предложил О'Мара. – Вы не выявили у него склонности к самоуничтожению?

– Нет, – бросил Конвей, – как раз наоборот. Он жаждет жить. Он подвергался процедуре полного омоложения, то есть клетки его тела время от времени целиком обновлялись. Поскольку процесс запоминания в памяти является результатом действия мозговых клеток, то его память после каждого омоложения оставалась практически чистой…

– Вот почему в судовом журнале столько технических данных, – проговорил О'Мара. – Именно поэтому. Однако я, пожалуй, предпочту наш способ, пускай мы живем меньше и восстанавливаем лишь поврежденные органы. Зато мозг в неприкосновенности.

– Ну да, – перебил Конвей, попутно спрашивая себя, почему обычно молчаливый О'Мара вдруг разговорился. Уж не пытается ли он упростить проблему тем, что рассуждает о ней как непрофессионал и принуждает к тому же Конвея? – Но, как вы знаете, одним из последствий омоложения организма является возрастающий страх перед смертью. Он становится всё сильнее, несмотря на одиночество, скуку и, в общем-то, нетипичные условия существования. Вот из-за чего ЭПЛХ путешествуют со своими личными врачами, они опасаются заболеть или угодить в аварию, которая закончится гибелью.

Признаться, я сочувствую нашему больному: ведь врач, который должен был заботиться о его здоровье, позволил ему захворать. Хотя это, конечно, не оправдывает его…

– Так, – сухо подытожил майор, – вы на его стороне.

– Он сумеет защититься и без меня, – отрезал Конвей. – Я говорил, что он боялся умереть и потому искал себе самого лучшего врача… О!

– Что? – немедленно спросил О'Мара.

Ему ответил Приликла:

– Доктора Конвея только что посетила мысль.

– Какая-такая мысль? Не вздумайте что-либо от меня утаивать! – отеческие нотки в голосе О'Мары исчезли без следа и, судя по блеску глаз майора, он был тому весьма рад. – Что стряслось?

Счастливый, возбужденный и в то же время неуверенный в себе, Конвей подошел к интеркому, заказал по нему довольно-таки странный комплект оборудования, проверил крепость ремней, удерживающих пациента на его ложе, и наконец сказал:

– Я считаю, что пациент находится в здравом рассудке, а мы пошли не по тому пути. Суть проблемы в том, что он съел.

– Я догадывался, что вы произнесете что-нибудь этакое, – отозвался побледневший О'Мара.

Прибыло заказанное оборудование – длинный деревянный кол с заостренным концом и механизм, который направлял кол вниз под определенным углом и с заданной скоростью. С помощью тралтана Конвей установил агрегат над операционным столом, выбрал на теле пациента место, где под шестидюймовым слоем мускулов и жира, находились несколько жизненно важных органов, и привел механизм в действие. Кол прикоснулся к шкуре ЭПЛХ и принялся углубляться в нее со скоростью около двух дюймов в час.

– Да что вы, черт возьми, творите? – гаркнул майор. – Вампира лечите, что ли?

– Разумеется, нет, – ответил Конвей. – Я выбрал деревянный кол для того, чтобы пациент мог защищаться. Или, по-вашему, он устоял бы против стального стержня? – Он жестом подозвал тралтана и принялся наблюдать за погружением кола в тело ЭПЛХ. Приликла периодически сообщал об эмоциональном излучении, О'Мара расхаживал по палате, что-то бормоча себе под нос.

Острие вонзилось примерно на четверть дюйма, когда проявились первые признаки утолщения и отвердевания кожи. Ороговение происходило в окружности диаметром около четырех дюймов, центром которой была ранка, нанесенная острием кола. В сканер Конвей увидел, что под кожей, на глубине где-то в полдюйма, образуется слой тканей, отдаленно напоминающий губку.

Этот слой набух на глазах, сделался полупрозрачным, а через десять минут превратился в жесткую костяную пластинку. Кол начал гнуться. Похоже было, что он вот-вот сломается.

– Мне кажется, защитные резервы ЭПЛХ все тут, – сказал Конвей, следя за тем, чтобы его голос прозвучал ровно, – и я предлагаю их удалить.

Вдвоем с тралтаном они быстро вырезали костяную пластину и сразу же поместили её в стерильный контейнер с крышкой. Конвей приготовил инъекцию того же лекарства, которое пытался применить накануне – но отнюдь не максимальную дозу, – и ввел её пациенту, а потом помог ФГЛИ обработать и зашить рану. На это ушло минут пятнадцать, по истечении которых ни у кого не осталось сомнений в том, что лекарство подействовало и пациенту лучше.

Тралтан поздравил Конвея, О'Мара сыпал проклятиями и угрозами, требуя немедленного ответа на свои вопросы. Приликла сказал:

– Доктор, вы ввели лекарство, но тревога больного не уменьшилась. Он на грани истерики.

Конвей с усмешкой покачал головой.

– Пациент под наркозом и ничего не чувствует. Однако я согласен, что в настоящий момент, – он кивнул на стерильный контейнер, – его личный врач не слишком доволен своей участью.

А в контейнере творилось вот что: извлеченная кость начала размягчаться, из нее потекла лиловая жидкость, которая перемещалась по дну контейнера, словно наделенная сознанием – как, впрочем, оно и было на деле.

По настоянию О'Мары Конвей отправился к нему в кабинет. Майор говорил комплименты, правда, в таких выражениях, что порой трудно было разобрать любезность это или оскорбление. Но таков уж был О'Мара; до Конвея постепенно доходило, что главный психолог вежлив только с теми, кто представляет для него профессиональный интерес.

Вопросы О'Мары ещё не иссякли.

– Разумная, амебная форма жизни, упорядоченный набор субмикроскопических, вирусоподобных клеток, – ответил Конвей на один из них. – Лучшего доктора не найти. Он обитает внутри пациента и, обладая необходимыми познаниями, лечит его от всех болезней. А существу, которое патологически боится смерти, иного и не нужно. Такой врач – совершенство, каковым, кстати говоря, он и является, ибо заболевание ЭПЛХ – не его вина.

Оно возникло из-за невежества пациента в своей собственной физиологии.

По-моему, он прошел процедуру омоложения достаточно рано, то есть не стал дожидаться зрелого возраста или старости. Но в последний раз, то ли запамятовав, то ли по небрежности, он пропустил свое обычное время омоложения, отсюда кожное заболевание. Как уверяют патологи, для ЭПЛХ эта болезнь типична. В нормальных условиях они попросту сбрасывают кому, и все проходит. Но наш пациент, поскольку его память стерлась, не имел о том никакого представления, а значит, его личный врач тоже находился в неведении.

Этот, так сказать, внедренный врач знал о своем подопечном крайне мало, но его девизом было всеми силами поддержать статус-кво. Когда кожа ЭПЛХ начала отваливаться, он принял меры к тому, чтобы удержать её на месте, не сознавая, что вмешивается в естественный процесс, вроде выпадения волос или сбрасывания кожи рептилиями. К тому же, ЭПЛХ, вероятно, донимал его жалобами. И вот между организмом пациента и врачом развернулась жестокая борьба. Кроме того, не стоит забывать, что ЭПЛХ винил врача в своем заболевании, так что последнему пришлось погрузить «хозяина» в беспамятство, чтобы заняться тем, что он считал необходимым.

Он нейтрализовал наши первые инъекции, поскольку они были для него посторонней субстанцией, проникшей в тело пациента. Что случилось при попытке хирургического вмешательства, вы наблюдали собственными глазами.

Лишь когда мы стали угрожать жизненно важным органам деревянным комом и вынудили врача бросить все остальное…

– Знаете, – проговорил О'Мара, – когда вы попросили прислать деревянный кол, я решил надеть на вас смирительную рубашку.

Конвей усмехнулся.

– Мне кажется, ЭПЛХ можно вернуть его врача, – сказал он. – В патологии его просветили насчет физиологии того, кого он чуть было не угробил, и теперь он будет лучшим из личных врачей, а ЭПЛХ, по-моему, сумеет разобраться в ситуации.

О'Мара тоже улыбнулся.

– А я-то опасался, каких он дел натворит, придя в сознание! Судя по всему, он парень вовсе неплохой, дружелюбный.

Поднимаясь, чтобы уйти, Конвей обронил:

– Он отличный психолог. Любезен со всеми и всегда…

Ему удалось захлопнуть за собой дверь до того, как майор обрел дар речи.

 

 

В скором времени больной-ЭПЛХ – Лонвеллин, выписался из госпиталя, и Конвей забыл о нём за нескончаемым потоком хворых инопланетян. Он не знал, вернулся ли ЭПЛХ в свою родную галактику или по-прежнему бороздит эту в поисках приключений, и, по правде говоря, ему это было все равно. Однако, как выяснилось, Конвей распрощался с ЭПЛХ не навсегда. Вернее, Лонвеллин не навсегда распрощался с Конвеем…

– Как вы смотрите на то, чтобы отлучиться из госпиталя на несколько месяцев, доктор? – справился О'Мара, когда Конвей явился по вызову к нему в кабинет. – Так, небольшая прогулочка, вроде отпуска.

Смутные страхи Конвея обернулись паническим ужасом. У него имелись причины личного свойства в ближайшие несколько месяцев ни за что не покидать госпиталь.

– Ну… – протянул он.

Главный психолог поднял голову и словно пригвоздил Конвея к месту взглядом своих серых глаз, которые говорили так много и в которых светился ум такой силы, что общавшиеся с майором невольно начинали подозревать в нем телепата.

– Не благодарите меня, – произнес О'Мара сухо. – Сами виноваты, что вылечиваете столь влиятельных пациентов. Задание серьезное, доктор, но работа вам предстоит в основном канцелярская. Обычно мы посылаем кого-либо из диагностов, но этот тип, Лонвеллин, сейчас трудится на планете, которая, как он уверяет, нуждается в срочной медицинской помощи. Лонвеллин запросил врачей и мониторов и настаивает на том, чтобы за медицину отвечали вы. По всей видимости, блестящих способностей там не требуется, а необходимо умение смотреть на вещи под непривычным углом…

– Вы слишком добры ко мне, сэр, – проговорил Конвей.

– Я же говорил вам, – ухмыльнулся О'Мара, – что мое дело остужать горячие головы, а не подбрасывать дров в огонь. Вот вам отчёт о положении на планете. – Пододвинув Конвею папку с документами, которую просматривал до его прихода, он встал. – Прочитаете на борту. Звездолет «Веспасиан», шлюз шестнадцать, старт в 21.30. До тех пор можете заниматься чем угодно. И ради всего святого, Конвей, не стройте из себя убитого горем. Она почти наверняка вас дождется, а нет, так вам останутся ещё двести семнадцать самок ДБДГ – наухаживаетесь вдоволь.

Покинув кабинет О'Мары, Конвей прикинул, как ему лучше распорядиться шестью оставшимися до вылета часами. Через десять минут надлежало встретить группу новичков и провести для них обзорную экскурсию по госпиталю. Перекладывать эту обязанность на другие плечи было уже поздно, значит, три часа долой, может статься, даже четыре, ибо сегодня ему явно не везет. Затем час на инструктаж медсестер и на обед. Что ж, если постараться, можно успеть. Конвей бегом устремился к шлюзу семь на сто восьмидесятом уровне.

Он очутился у шлюза в тот самый миг, когда открылся внутренний герметичный люк, и, переводя дыхание, принялся рассматривать новоприбывших и определять про себя их классификацию. Две гигантских гусеницы с серебристым мехом – ДБЛФ с Келгии; ПВСЖ с Илленсы – едва различимый в хлористой дымке внутри скафандра; АМСЛ – вододышащий крепеллианский осьминог, чей скафандр издавал громкие хлюпающие звуки; пятеро ААЦЛ, существ, чьи далекие предки были разновидностью мигрирующих овощей, – они носили на себе резервуары с углекислым газом; ещё один келгианин…

Наконец люк закрылся, и Конвей заговорил. Он задал совершенно ненужный вопрос – сознательно, чтобы разрушить холодок первого знакомства:

– Все здесь?

Ответом ему был раздавшийся из транслятора многоголосый вой. Он вздохнул, представился, поздравил коллег с успешным перелетом и, лишь покончив с формальностями, обмолвился о том, что хотел бы напомнить собравшимся о принципах работы транслятора и о необходимости говорить по очереди, чтобы не перегружать прибор.

У себя дома все новички были признанными медицинскими светилами, а потому для некоторых из них переход из разряда знаменитостей в число учеников представлял известную трудность, то есть от встретивших требовался немалый такт. Позднее, когда новички немного обживутся, их можно будет в своё удовольствие пошпынять за промахи и ошибки.

– Я предлагаю начать с Приемного Покоя, – сказал Конвей. – Там пациентов регистрируют и проводят предварительный осмотр. Затем мы посетим те палаты, пребывание в которых не окажется пагубным ни для вас, ни для больных. Если у вас возникнут вопросы, не стесняйтесь и задавайте. По пути в Приемный покой мы можем оказаться в людных коридорах. Со временем вы изучите сложную систему пропускания вперед себя тех, кто старше вас по званию, а пока постарайтесь запомнить одно-единственное правило: если к вам приближается существо, которое превосходит вас размерами, посторонитесь.

Он хотел было добавить, что ни один врач госпиталя намеренно не затопчет коллегу, но потом передумал. У большинства инопланетян чувство юмора отсутствовало начисто, и подобного рода шуточка, понятая буквально, могла привести к непредвиденным последствиям. Поэтому Конвей просто предложил новичкам следовать за ним.

Он шагал впереди, за ним семенили пятеро ААЦЛ, уступавшие всем остальным в скорости передвижения, далее ковыляли келгиане с ПВСЖ, а замыкал процессию крепеллианский осьминог, хлюпанье скафандра которого позволяло Конвею судить о том, не растерял ли он свой пятидесятиярдовый «хвост».

При таком построении объяснять что-либо не имело смысла, и потому первая часть пути – три пандуса и пара то прямых, то извилистых коридоров – прошла в молчании. Им навстречу попался только нидианин с нарукавной повязкой врача-интерна. Средний рост нидиан четыре фута, поэтому никакой опасности быть затоптанными насмерть не возникло. Потом они достигли внутреннего шлюза перед секцией вододышащих.

Конвей пронаблюдал за тем, как облачаются в защитные костюмы келгиане, а затем последовал их примеру сам. ААЦЛ заявили, что их метаболизм предусматривает долгое пребывание под водой безо всякой защиты.

Илленсану в его скафандре не страшны были ни ядовитая кислородная атмосфера, ни не менее ядовитая вода. Крепеллианин же, будучи вододышащим, пожелал выбраться из скафандра на том основании, что ему нужно размять ноги. Но Конвей воспротивился и настоял на своем, поскольку всем им предстояло находиться в воде не более пятнадцати минут.

Шлюз открывался в главную палату АУГЛ, огромный бассейн с тепловатой зеленой водой, пятисот футов в поперечнике и двухсот – глубиной. Конвею быстро стало ясно, что провести новичков от одного шлюза до противоположного – все равно что прогонять стадо трехмерного скота сквозь зеленый клей. За исключением крепеллианина, все они потеряли ориентацию в первые же секунды свободного плавания. Конвей кружил около них, отчаянно жестикулировал и кричал в транслятор; неудивительно, что вскоре, несмотря на наличие в скафандре сушильных и холодильных элементов, ему показалось, будто он попал в турецкую баню. Несколько раз он выходил из себя и посылал своих подопечных вовсе не к желанному шлюзу.

А тут ещё пациент-АУГЛ, сорокафутовый, бронированный, рыбоподобный абориген Чалдерскола-2, направился в их сторону. Он приблизился на расстояние в пять ярдов, распугал ААЦЛ, изрек: «Студент!» и отправился восвояси. Конвей не стал отвечать, сделав скидку на общеизвестную невоздержанность подростков-чалдерцев на язык, но настроение у него отнюдь не улучшилось.


Дата добавления: 2014-12-11 | Просмотры: 373 | Нарушение авторских прав



1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 |



При использовании материала ссылка на сайт medlec.org обязательна! (0.043 сек.)